Аркадий Рэм

Бабушка моего детства

Мне кажется, что наша кухарка бабушка Моник существовала всегда. Она была частью кухни, её добрым духом. Нас, хозяйских детей, каждое утро встречала горкой тёплой сдобы на деревянной тарелке и светлой ласковой улыбкой. Такая же мягкая и солнечная, как профитроли с кремом.

По картине Юлиуса Шоппе «Портрет старушки в пустом интерьере, 1895 г.»

Тогда мне казалось, что бесконечная любовь мира и Всевышнего жила в выцветших глазах старой кухарки. Так мама не улыбалась нам, как эта согбенная женщина.

Пергаментная кожа круглого лица с сеточкой морщин постоянно в движении, чтобы Моник ни делала — резала салат, тихо напевая, или скоблила ножом кухонный стол после готовки.

Её белые колпаки. Я больше не встречал таких белоснежных колпаков ни у кого во всей Франции. Они были с разными сложными вышивками и богатыми рюшами по канту, но всегда — чистые и хрустящие, как Рождественский снег.

Моник ни разу не появлялась на кухне простоволосая. Хотя иногда седая прядка выбивалась наружу, и бабушка узловатыми пальцами осторожно заправляла её обратно.

Руки у неё тёплые. Крепкие, когда женщина, такая маленькая и хрупкая на вид, легко ворочала на огне чугунные сковороды и двигала тяжёлые горшки в печи. Но могли быть и нежными, когда кухарка ерошила нам волосы, провожая на двор с очередной сладкой добычей.

Несмотря на духоту и жару кухни, бабушка часто мёрзла, кутая плечи в шерстяную накидку. Больше любила темно-зелёную, стянутую на груди простенькой брошью.

Одежду для себя бабушка шила сама, не доверяя портным. Получалось у неё так красиво, что ещё чуть-чуть и платья попали бы под налог на роскошь. Если бы не кухня, то быть Моник знатной портнихой. Благодарю бога, что этого не случилось — мир потерял бы великого повара.

На кухне ей нет равных. Забывая о возрасте, старушка порхала по жаркому помещению от кладовки к раскаленной печи, от разделочного стола к мельничке в углу, словно заморская птичка колибри, только что чуть-чуть крупнее.

Она успевала всё — готовить десятки блюд одновременно, гонять молодых помощниц, на удивление глупеньких. Угощать нас ещё теплыми булками с изюмом и рассказывать, рассказывать истории. Она знала много о святых, о житие божьем. Кажется, даже больше нашего святого отца. И уж точно рассказывала интереснее.

Мы слушали её, зачарованные новой сказкой, не замечая того, что у бабушки и зубов-то не осталось — лишь два пенёчка. Слушали, забывая о миндальном печенье перед нашими любопытными носами.

Перед каждым приёмом пищи Моник благодарила Бога. Застилала колени хлопчатой тряпицей, складывала у груди пальцы с припухшими суставами и молилась. Тихо, еле слышно пришепётывала, чему-то улыбаясь, словно тёплому солнцу ранним промозглым утром.

Потом ставила на колени горшочек с похлебкой и медленно аккуратно ела, снимая сухими бесцветными губами густое парящее варево с деревянной ложки.

Я вернулся в наш дом через много лет, со своими детьми и женой. Вернулся, чтобы проведать отца. Но на кухню даже не заглянул. Там не было бабушки Моник, и делать там нечего.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: